Предварительное замечание. Профессор Анхель Виньяс любезно предоставил нам свою статью "Франко, или ниспровержение памяти". Написанный в яркой полемической манере, этот материал, на наш взгляд, будет интересен не только профессионалам-историкам, но и всем читателям, интересующимся испанской тематикой.

Перевод статьи на высоком профессиональном уровне выполнен Александром Казачковым.

Анхель Виньяс,
Дипломат, историк (Испания)

Франко, или ниспровержение памяти

Angel Vinas Начать хотелось бы с двух ремарок, которыми считаю необходимым предварить данный текст в связи с его названием. Первое, речь скорее должна бы идти о "франкизме". Сводить длительную диктатуру к деятельности одного-единственного человека - значит допускать, по меньшей мере, преувеличение. Разумеется, Франко играл центральную роль в режиме, которому дал свое имя, но режим являлся чем-то большим, нежели сам Франко, который никогда не был ни мыслителем, ни человеком, терзаемым интеллектуальными сомнениями. Ниспровержение памяти, которому способствовала его диктатура, стало коллективным делом, приведшим к искажению и фальсификации испанской истории.

Второе замечание состоит в том, что подобное низвержение памяти так и не превратилось в основополагающий механизм, вокруг которого могло бы строиться выживание режима. Данный механизм оказался значительно проще: извечное напоминание о Гражданской войне с ее нескончаемыми ужасами и жестокие репрессии, предполагавшие клятву на крови. Напоминание и реальность изводили истерзанное население, которое победители постоянно обрекали на прозябание в навозной яме, особенно тех, кто так или иначе принадлежал к лагерю побежденных.

Эта многообразная, длительная и капитальная деятельность, состоявшая в постоянном напоминании и карательных мерах, представлялась режиму прекрасным вложением средств и усилий. Ее функции не отличались особой изощренностью. Репрессии позволили обезглавить оппозицию и подавать ее попытки к организации, сведя левые течения к отчаянной борьбе за выживание. Карательные меры наводили ужас на всех, независимо от места, класса или статуса людей.

Однако ничто из вышесказанного не отрицает особой важности, которую обрело ниспровержение памяти, практиковавшееся франкизмом. Действительно, с течением времени репрессии и горькое напоминание стали явно недостаточными. Режиму пришлось завоевывать умы и сердца многих испанцев в стране, отличавшейся широкой аполитичностью. Именно с этой точки зрения ниспровержение и подрыв памяти сыграли необычайно значимую роль, которую можно выразить лаконичной формулой: франкизм создал глубоко искаженный образ исторической эволюции Испании и в самой лживой форме обосновал свое появление на сцене.

Лишь в годы преобладания фашизма (вне сомнения, самые тяжелые) не прилагались особые усилия к идеологической мобилизации населения. Считалось достаточным, что оно стремилось приспособиться. При этом никто не отказывался от манипуляции сознанием юных: преподавание истории, причем не только новейшей, было поставлено на службу режима, учебники истории писали услужливые военные, полицейские, священники и журналисты (помимо именитых ученых, которые вряд ли снискали бы столь почетные лавры в условиях свободы слова).

С наступлением демократии, одним из первых завоеваний которой стала как раз свобода слова, подверглись строгому пересмотру положения той идеологической "баланды", которая преподавалась под наименованием "Формирование Национального Духа". Также уделялось пристальное внимание концептуальным и идейным основам самого преподавания истории как в начальной и средней школе, так и в высшей. Университетская историческая наука в какой-то степени избежала сожжения на костре, особенно с периода пятидесятых годов, но на других ступенях обучения основополагающими стали три главных положения. Отсутствие ориентиров, расходящихся с принятыми постулатами, близкими сердцу официальных цензоров; изъятие любой ссылки на современную историографию, получившую развитие за рубежом, и, наконец, опасность, которую представляла собой сфера анализа новейшего времени.

Я не буду останавливаться на искажениях, которым подверглась в эпоху франкизма форма подачи исторического развития Испании - на эту тему написано много хорошего. Достаточно отметить, что по сути представители режима никогда не отличались оригинальностью (кстати, диктатура никогда к этому и не стремилась). Они черпали вдохновение в консервативной мысли, если не из самых реакционных испанских источников, и не пытались порвать с образами, которые распространялись двумя этими направлениями об имманентных причинах упадка империи. XIX век, ставший колыбелью современной Испании, был демонизирован, в частности, потому, что вместил в себя все беды современной эпохи: либерализм, социализм, марксизм, автономизм, вольнодумство и, не в последнюю очередь, "несистемную демократию".

ФРАНКИЗМ КАК ЕДИНСТВО

Данное утверждение не обязательно должно автоматически вызвать широкое признание. Ведь речь, действительно, идет о длительном периоде (35-40 лет), на протяжении которого и сам режим, и испанское общество в значительной степени изменились. Существует целое море различий между франкизмом, скажем, 1950 года и тем, каким он стал по истечении двадцатилетнего периода. Как считать относительно однородными весьма дивергентные аспекты одной и той же реальности, - проблему эту все же нельзя назвать неведомой для труда историка.

Труд этот, однако, должен объяснить постоянство или неизменность отдельных черт, которые как раз и могут привести к заключению о том, что, каким бы интенсивным переменам режим ни подвергался, некоторые неколебимые стороны франкизма остались более или менее неизменными. Это черты, наделяющие длительный период с 1939 по 1975 год достаточной консистенцией для того, чтобы мы могли выдвинуть тезис о наличии в нем с точки зрения истории определенных оснований для единства анализа.

Выделю пять преимущественных сфер: политическую, институциональную, область тезисов или установок в связи с ответственностью господствующих классов, сферу отношений с окружающим миром и культурную. Иные авторы предпочтут обратить внимание на другие сферы и/или подчеркнуть прерывистость, отмечаемую в каждой из них. Я признаю наличие перемен и даже глубоких преобразований в некоторых из них, но это не препятствует, по моему мнению, необходимости того, чтобы историк, изучающий период франкизма, ставил перед собой задачу объяснения преемственности, по всей видимости, наблюдаемой в пяти указанных сферах.

В политическом плане

Первая черта, которая приходит на ум, это незыблемые позиции генерала Франко, с самого начала и до конца облеченного основополагающим атрибутом власти, а именно полномочиями Руководителя государства, которые не были основаны на процессе демократических выборов, и не возникли вследствие применения принципа какого-либо династического наследования. Механизм, который в конце сентября 1936 года был введен в действие группой восставших военных, оказался в строгом смысле слова механизмом кооптации. Кроме того, Франко так никогда и не удалось внедрить легитимность упорядоченной и последовательной передачи власти, основанной на конституционных нормах. Его приход к верховному руководству стал результатом чрезвычайной ситуации в условиях Гражданской войны, а его дальнейшее пребывание на этом посту стало следствием манипулирования и подавления воли народа.

Второй чертой стало логическое следствие вышесказанного: франкизм неизменно оставлял в руках своего верховного лидера единое право диктовать нормы общего характера, обязательные для исполнения. Верно, что по прошествии времени с высоты политической власти был дан импульс некому процессу институционализации, нашедшему свое проявление в создании послушных кортесов и в принятии совокупности "фундаментальных законов". Этот процесс мало что значил, и это подтверждается фактом сохранения подлинной политико-правовой аберрации, а именно права Франко подписывать законы, законодательные постановления и простые указы в качестве Руководителя государства, носившие секретный характер и имевшие ту же силу, что и утвержденные в обычном порядке.

Эти юридические инструменты, до сих пор недостаточно изученные, порой достигали кульминационных точек. Например, секретный закон, подписанный 1 апреля 1939 года, в силу которого подтверждались обязательства Испанского государства, принятые во время Гражданской войны перед иностранными финансовыми учреждениями, предоставившими или возобновившими предоставление кредитов стороне, одержавшей победу в конфликте. Или секретный закон о расширении флота. Или, наконец, бесчисленное множество постановлений, спущенных и утвержденных за рамками обычного законотворческого процесса, которые действовали практически до конца пятидесятых годов. Иными словами, они были выпущены вовсе не в условиях чрезвычайного положения или исключительной ситуации, каковыми являлись Гражданская война или послевоенный период, когда беспощадный мировой конфликт разразился за пределами непосредственных границ Испании.

Наконец, третьей чертой стала роль Франко в качестве арбитра в последней инстанции, чьи постановления в процессе внутреннего принятия решений не подлежали обжалованию. Какими бы интенсивными и обоснованными ни были разногласия в лоне исполнительной власти, всеобъемлющая воля Руководителя государства являлась последним словом при рассмотрении достоинств и недостатков в связи с вопросами, представленными на его рассмотрение или представлявшими для него особый интерес. Анализ внутреннего противостояния между различными группировками или "семьями" франкизма представляет собой наиболее богатую и любопытную сферу для углубленного исследования подлинной значимости режима в течение этих 35-40 лет испанской истории. По этому вопросу суждения историков и политологов далеко не всегда совпадают. Неизменно наблюдалась тенденция к поиску таких характеристик франкизма, которые позволяли бы поместить его в рамках понятной и классифицируемой оси координат: авторитарный режим, режим ограниченного плюрализма, диктатура "десаррольистского" типа, направленная на развитие страны с опорой на собственные силы, и т.д.

Однако, сочетание трех вышеуказанных черт позволяет говорить в чистом виде о подлинно диктаторском режиме, как бы он с течением времени ни подвергался процессу растущей институционализации.

В институциональном плане

В этом плане хотелось бы выделить факт сохранения некого здания, которое было выстроено по мерке согласно внутренним и внешним потребностям диктатуры и по существу не подверглось какой-то необратимой переработке. Также три основных черты следует отметить в качестве производных от этой институциональной ситуации.

Первая состоит в отсутствии политических партий, получивших законное признание. В условиях и коммунистической, и капиталистической системы существовали диктатуры, которые допускали появление более или менее подчиненных политических партий. Франкистская система так ни разу их и не допустила. Политические партии, которые влились в связку сил мятежников в начале Гражданской войны, силой военного принуждения оказались инкорпорированы в некое расплывчатое и малопонятное образование, ставшее "единой партией" под непереводимым наименованием: "Испанская традиционалистская фаланга и ХОНС (хунт национального синдикалистского наступления)", которая сохранялась до конца в самом разнородном виде.

Второй чертой, коррелятивной с первой, явилось преследование всех альтернативных политических партий и движений, особенно левого спектра, хотя не избегали подобной участи, правда, с меньшей степенью угрозы и с применением менее суровых мер, те, кто осмеливался усомниться в правильности институциональной системы и превосходстве "Каудильо". Эти преследования осуществлялись не только в рамках закона, в той мере, в какой подобные действия шли вразрез с правовым уложением, но и в направлении чрезвычайного судопроизводства. Коэрцитивная сила государства применялась во многих случаях неукоснительно, и карательные меры, основанные на действующем законодательстве, отличались сугубо нелицеприятными формами: от физического уничтожения до нравственных и экономических репрессий, при этом франкизм никогда не останавливался перед применением самых суровых мер. Режим возник на крови, держался на крови (пролитой особенно обильно в сороковые годы) и закончился на крови.

Репрессивная деятельность по сути пронизала франкистское государство на различных его ступенях. На смену действиям, осуществлявшимся вооруженными силами в первоначальный период, постепенно пришла более изощренная деятельность, которая была поручена так называемым силам общественного порядка, также отличавшимся милитаризацией, но при этом опиравшимся на механизмы и ведомства с постоянно растущей специализацией. В шестидесятые годы институциональная "модернизация" выразилась в создании Трибунала общественного порядка, который разгрузил от исполнения подобных задач военную юстицию: она же с тех пор была уполномочена заниматься лишь соответствующими делами.

Наконец, в качестве третьей постоянной характеристики следует отметить сохранение жесткой системы регулирования классовых отношений - системы вертикальных синдикатов, ставших одним из механизмов, выстроенных по типично фашистской заимствованной схеме, в задачу которых входило отразить предполагаемый параллелизм интересов хозяев и трудящихся, работодателей и наемных работников, капиталистов и пролетариев и объединить их в организацию, способную служить защите верховных интересов государства. В рамках концепции франкизма эти интересы преобладали над презренными и постоянно отрицаемыми классовыми интересами, поскольку "их" государство заботилось лишь об одном-единственном интересе - интересе Родины. Под ним, разумеется, понимался лишь тот интерес, который отстаивали соответствующие аппараты и механизмы, встроенные в глубоко иерархичную систему, чей верховный глава, как гласила бессмертная фраза, отвечал только "перед Богом и Историей".

В плане установок господствующего класса

Франкизм обязан "легитимности своего происхождения" победе в вооруженном конфликте, то есть подавлению противника в ходе Гражданской войны. Причины этого конфликта объясняются различными обстоятельствами, связанными с функционированием республиканского государства в период 1931-1936 годов. Но в конечном счете, он был связан с преобладающим фактором - неспособностью господствующих классов принять изменения, на их взгляд недопустимые, в отношении механизмов, на которые опиралась социально-экономическая структура Испании, причем изменения эти сопровождались коренными переменами в системе ценностей и одновременно отражали их. Хотя Гражданская война явилась побочным и не обязательно неминуемым продуктом военного переворота, чей стиль напоминал типичный испанский "пронунсиаменто" девятнадцатого столетия (хотя в чистом виде вовсе таковым не являлся), к мятежниками в вооруженных силах немедленно присоединились политические и общественные силы, представлявшие традиционную Испанию (с небольшой дозой "современных" установок фашистского толка).

Первым тезисом данного конгломерата сил явилось утверждение, будто все они олицетворяют лучшие традиции Испании - вечной и бессмертной Испании, которая сражалась против гибели под гнетом пороков современности и ее демонов: либерализма, секуляризации, социализма и, особенно, коммунизма. Франкистское государство попыталось развернуть ход социального, политического и культурного развития страны и, если не остановить часы истории, по меньшей мере, вернуться к мифическому прежнему статусу-кво.

Подобный поворот был возможен лишь при захвате политической власти и коэрцитивной мощи государства. В силу этого последующее развитие страны, особенно в политическом и институциональном плане, представлялось как нечто дарованное милостью свыше и осуществляемое с командных высот теми, кто наделен правом принятия решений в тщательно контролируемых условиях. Действительно, франкизм пошел на перемены, но перемены эти были пущены по узкому руслу и каналам, которые строго регулировались и были недосягаемы для требований, расходившихся с позицией властных кругов.

Власть эта неизменно оставалась централизованной с точки зрения пространства. Франкизм упорно отказывался признавать многообразие Испании, если только это не сводилось к чисто риторическим фигурам, да и то принятым в немалым опозданием. Поляризация власти и ее отправления была возведена в разряд абсолютного принципа, как реакция на республиканский опыт "возврата" историческим национальным областям некоторых атрибутов государственного суверенитета. Статут автономии басков, принятый 1 октября 1936 года на последнем заседании республиканских кортесов, проходившем в испанской столице, был упразднен; две баскские провинции были объявлены "предателями", а статут автономии и Женералитат (правительство) Каталонии были яростно отправлены на свалку истории. Кастильский язык - "язык Империи" - оказался единственным официальным языком страны. Разумеется, искоренить устремления к автономии было гораздо труднее, но жестокие репрессии сороковых и пятидесятых годов едва ли не обратили их в пепел. Когда эти устремления вновь возродились, режим строго заявил, что они подрывают "единство земель и обитателей Испании". Автономия неизменно приравнивалась к сепаратизму.

В плане отношений с окружающим миром

Франкизм удерживал свои отношения с внешним миром в строгих рамках, отвечавших его потребностям, и совершал повороты во внешней политике в зависимости от их потенциальной полезности для его выживания. Без видимых сложностей он перешел от категорического равнения на государства Оси к объятиям с американским другом. Это, тем не менее, так и не помогло режиму полностью преодолеть свой "первородный грех" - более или менее подчеркнутую неприязнь, которую он вызывал у стран демократического окружения в связи с его приходом к власти при помощи фашистских государств и поддержкой, оказанной этим государствам во время Второй мировой войны. Последовательная историческая логика прослеживается в том, что франкизм зародился и пришел к своему завершению в атмосфере отторжения, непризнания и скандала.

Неудивительно поэтому, что первой чертой, отмечаемой в этом разделе, стало постоянное недоверие, с которым франкизм неизменно подходил к отношениям с окружающим миром. Он считал, что в международном контексте пришли в движение мощные силы, стремящиеся поработить его и подчинить своему владычеству и воле. Эти параноидальные картины преследовали диктатора до конца его дней.

Вследствие этого франкизм придерживался стратегии ретракции, уединения и отдаления от внешнего мира, что было особенно заметным в первые двадцать лет существования режима. Эта самоизоляция наблюдалась не только в политической, но также в экономической и культурной сфере. В политическом плане взаимодействие с окружающим миром оставалось на очень низком уровне. В экономическом плане проводилась политика автаркии, которая явилась всего лишь продолжением стратегии по замене импорта и опоры на резервы внутреннего рынка, практиковавшейся с конца XIX века.

Характерным здесь стало смыкание внутренних рядов вокруг человека, посланного Провидением, каковой, опираясь на несравненную дальновидность, начертал твердой рукой среди бурного и враждебного окружения верный курс для любимого Отечества, которое он спас от ужасов мировой войны и которое вел вперед через годы мира и возрождения. При этом неизменно и тщательно скрывался тот факт, что все это абсолютно не соответствовало действительности.

Разумеется, слабое взаимодействие с внешним миром, основанное на подобных установках, не могло сохраняться неопределенно долго. После крупной стратегической операции 1959 года по смене ориентации в экономической политике, нашедшей свое выражение в плане последующей стабилизации и либерализации, не оставалось иного выхода, кроме как допустить умеренную открытость к внешнему миру, которая в итоге стала нарастать бурными темпами. С течением времени эта операция оказалась той мерой, которая принесла франкизму наибольший успех и предоставила значительные возможности для манипуляции.

В плане культуры

Диктаторский режим, мало заинтересованный в том, чтобы реагировать на проявления стремительного натиска современной эпохи, множившиеся за пределами его границ, также не мог продемонстрировать настроя, благоприятного для появления и развития богатого и разнообразного гражданского общества и его проекции на мир культуры. Напротив, для франкизма в этой области было характерно сочетание трех фундаментальных черт.

Первая состояла в подавлении интеллектуального мира и свободы слова и публикаций. Почти до середины шестидесятых годов режим сохранял законодательство, истинно напоминавшее о военном времени. Закон о прессе, предложенный министром информации Мануэлем Фрагой, далеко отставал от любых законодательных актов, которые могли предъявить в этой сфере все западноевропейские страны, кроме Португалии.

Вторая проявлялась в непрерывной борьбе, которая велась все более изощренными средствами за подтверждение легитимности происхождения режима. Построенная как призыв к битве с попытками расколоть Испанию, против длинной руки Москвы и происков международной левой, эта практика лишь на закате франкизма допускала появление первых редких произведений, которые не вписывались в схему традиционных толкований.

Наконец, на протяжении всего периода, при необходимости постепенного отхода от вчерашних соблазнов, которые могли оказаться неадекватными для завтрашнего дня (заигрывание с фашистскими или национал-католическими установками), неизменным оставалось возвеличивание испанского духа и твердое отстаивание единства Родины, осаждаемой бесчисленными заговорами внутри страны и за ее пределами.

Длинный список этих постоянных и неизменных черт позволяет отметить в облике франкизма определенное единство, несмотря на серьезные отклонения в курсе эволюции испанского общества от предначертаний и устремлений правящих кругов.

ОСНОВЫ НИСПРОВЕРЖЕНИЯ ПАМЯТИ

Имеется, по меньшей мере, шесть основополагающих тезисов, на которых зиждется ниспровержение и подрыв исторической памяти, которые непрерывно практиковались в Испании с 1936 по 1975 год. Их можно объединить в две крупные категории в зависимости от того, выдвигается на первый план фактор упреждения или позитивные свершения в деятельности Франко и его режима.

Наиболее характерные тезисы, связанные с действиями на упреждение, таковы:

  • "Франко содействовал превентивному военному перевороту, который в 1936 году спас Испанию, едва не попавшую в лапы коммунизма.
  • "Франко возглавил движение национального спасения в противовес властям, утратившим легитимность перед лицом бесчинств, к которым они относились терпимо после выборов Народного фронта.
  • "Франко неотступно противостоял коммунизму, опередил свою эпоху и, став бессменным часовым западного мира, обеспечил основополагающий вклад, внесенный Испанией в титаническую борьбу США против советского империализма.
  • Ко второй категории относятся следующие три основополагающие установки со знаком плюс:

  • "Политика Франко позволила Испании остаться в стороне от ужасов и опустошения Второй мировой войны.
  • "Политика Франко способствовала процессу экономического развития, равного которому не было в истории Испании.
  • "Политика Франко обеспечила сохранение мира между испанцами.
  • Пожалуй, уместно рассмотреть, что же скрывается за каждым из этих утверждений.

    Вклад Франко в подготовку упреждающего удара

    Одним из наиболее стойких мифов франкистской пропаганды был тезис о том, что переворот 18 июля носил превентивный характер. Испания, дескать, явилась легкой добычей для сил коммунизма, которые готовили революцию советизирующего типа. Эта аргументация стала одним из центральных тезисов в первых крупных творениях по "истории" Гражданской войны, создававшихся силами таких авторов, как Мануэль Аснар, Педро Мария де Лохендио и многие другие, и даже всплывает в конце шестидесятых годов в таком заметном памятнике дезинформации, какой явилась рассчитанная на англоязычную публику книга Луиса Болина, одного из авторов постыдного публицистического опуса о бомбардировке Герники.

    Доводы этой работы, развенчанные благодаря скрупулезной и пламенной критике, свойственна трудам д-ра Герберта Р. Саутворта, были разработаны единомышленниками в лице таких "крупных писак", как плодовитый стукач Эдуардо Комин Коломер. Составители сборника также обратились с просьбой о сотрудничестве к верным солдатам режима, которые представили Франко вовсе не нерешительным заговорщиком, а лидером, ставшим во главе будущего движения во имя спасения Отечества. Отсылаем читателя в этой связи к содержательному анализу, представленному в первом томе исторического "Обобщения" того, что неизменно называлось "освободительной войной", - книги, опубликованной вскоре после окончания Второй мировой войны. Естественно, было недопустимо выставить в неприглядном свете человека, дарованного Провидением, ибо он под Божьим водительством привел Отчизну к победе. Первые книги по истории войны, принадлежавшие перу зарубежных авторов (Хью Томас, Габриэль Джексон), которые с уважением относились к фактам, были запрещены и даже побудили власти к созданию так называемого Отдела по изучению Гражданской войны в министерстве, по праву заслужившем наименование "дез-информации".

    В действительности, планы переворота против Испанской республики постоянно вынашивались после провала выступления генерала Санхурхо в августе 1932 года. Речь шла не о принятии честолюбивых планов республиканского режима на модернизацию страны, особенно когда они оказывали серьезное влияние на изменение структуры собственности на землю, жесткого разделения на классы или традиционных культурных устоев.

    Притягательность фашизма заставила самые реакционные правые круги, сторонников короля Альфонса XIII, вербовать наемных убийц из рядов Фаланги, чтобы их руками подлить масла в огонь процесса действия-противодействия, который еще более накалил и без того напряженную обстановку. Франко же, напротив, постоянно держал открытой запасную дверь для выхода из игры и взял на себя определенные обязательства, только когда отказ сделать шаг навстречу стал сопряжен для него с неприемлемыми издержками в отношениях с товарищами по идеологии, для которых час истины наступил с момента победы Народного фронта на февральских выборах 1936 года. Следует также отметить, что, согласно признаниям заговорщика-монархиста Гойкочеа одному из его итальянских контактов, лица, замешанные в подготовке переворота, не исключали возможности тщательно профинансированного отхода на случай провала.

    Государственный переворот под руководством генерала Молы, одного из ярых представителей не перековавшейся и не способной перековаться армии, готовился по формуле, отличной от традиционного пронунсиаменто. Его отличали две основные характеристики. Во первых, готовность нанести жестокий кровавый удар, способный обезоружить любую попытку эффективного сопротивления. Во-вторых, на всякий случай, налаживание контактов (на этот раз действительно упреждающих) с некоторыми иностранными державами, от которых следовало ожидать помощи или благосклонности - в первую очередь, с фашистской Италией, но также и с консервативной Великобританией.

    Планы с треском провалились. Государственный переворот, направленный на предотвращение гипотетической советской или просоветской революции, потерпел крах в военном отношении и остался без предводителя в результате авиакатастрофы, стоившей жизни генералу Санхурхо. Вскоре образовался политической вакуум, в который Франко не замедлил погрузиться с головой. Связи, которые он срочно установил с Гитлером и Муссолини, ярко свидетельствовали о том, что Франко мыслит гораздо более стратегическими категориями, нежели его соратники по авантюре.

    Франко наносит упреждающий удар

    Ни один пропагандист никогда не осмеливался отрицать того факта, что Республика выдержала удар и не рухнула. Попытки ниспровержения памяти предпринимались в трех направлениях. Первое основывалось на утверждении о том, что революция вспыхнула незамедлительно и вскоре приняла "коммунистический" характер, а это явилось убедительным основанием для упреждающего движения. Сразу приходит на память постоянное применение ложного утверждения, основанного на следующем тезисе: post hoc ergo propter hoc (после этого, следовательно ввиду этого). В рамках второго направления предпринимались попытки связать эти революционные порывы с атмосферой тревоги, которую нагнетали слои правого толка в преддверие мятежа: мол, события развивались в непрерывной последовательности. Поэтому даже сейчас слышатся голоса, утверждающие, будто по сути война началась не в июле 1936 года, ее начало следует отнести, по меньшей мере, к моменту астурийского восстания 1934 года. В третьих, утверждается, будто правительство Народного фронта, сложив с себя ответственность за поддержание закона и порядка, отказалось от каких-либо сопутствовавших ему прав на легитимность. Это вечные темы. Их можно обнаружить уже в апологетической литературе той эпохи, они придавали оттенок ортодоксальности всему, что внушали двум или трем поколениям испанцев, причем в последние годы наблюдается поразительное возрождение подобной тематики.

    Ныне совершенно ясно, что механизмы, приведшие Франко на пост главы государства, весьма четко разграничены. Они тесно связаны с международным контекстом, на который проецировался государственный переворот, а также сопряжены с ходом и формами эволюции противостояния, не совпадающими с прогнозами генерала Молы. Международный контекст характеризовался настороженной реакцией, отходом от поддержки демократических держав и оживлением фашистских государств. Первые дали задний ход, тогда как вторые нанесли сильный удар напряженной системе внутриевропейских отношений той поры, причем подобных последствий не могли реально предусмотреть ни республиканцы, ни мятежники. Но именно это и случилось. Фашистские государства содействовали тому, что африканская армия, подлинная ударная сила мятежников, глубоко продвинулись вглубь страны, обеспечив себе тыл, свободный от противника, и оказалась в окрестностях Мадрида менее чем за месяц. Последовавшие затем репрессии, намного превзошедшие по масштабам террор Пиночета, стали темой образцовых исследований, за которые исследователи Гражданской войны в Испании глубоко благодарны Франсиско Эспиносе. Карательные действия велись не только в военном плане. Они включали политический, идеологический и социальный компоненты, специально отмеченные Полем Престоном в его исследовании о капитане Гонсало де Агилере, графе Альба де Йелтес, которое отражает настроения определенного класса и эпохи.

    При этом не следует игнорировать проявления отваги в поведении Франко. С самого начала он перед лицом своих нацистских и фашистских покровителей сам себя возвел в разряд руководителя движения национального спасения. И сделал это уверенно, настойчиво, став единственным получателем помощи от фашистских государств - жизненно важной в тот период разложения государственной власти республиканцев и полного провала попыток наладить эффективное сопротивление. Он распределил оружие между своими командирами. Сконцентрировал все ресурсы. Кто мог противостоять ему среди воинов, которые в любом случае верили в верховенство единоначалия и в то, что войну можно выиграть лишь за счет дисциплины, авторитета и четкости намерений?

    Роль антикоммунизма

    Впечатление порядка и единства, которое вскоре распространилось по всей мятежной зоне, контрастировало с впечатлением хаоса, анархии, революции и вызова властям, которое способствовало развалу государственного аппарата. Образы "красного террора", подлинные, но удачно преувеличенные, заставили забыть о случаях "белого террора". Они породили процесс обратной связи за рубежом, в частности в консервативных средствах массовой информации Соединенного королевства и в британской администрации, приведя к порочным последствиям.

    Озабоченность опасностью революции просоветского типа и "священным гневом" революционеров в августе и сентябре месяце подпитывала всяческие предубеждения относительно структурной нестабильности Республики, неприспособленности испанцев к демократии и жажды крови (в которой смешивались увлечение корридой и историческая память об инквизиции). Более того, казалось, события подтверждают это. Франко умело использовал ситуацию и представил ее как результат советского вторжения. Когда Москва в конечном счете поддержала Республику, Франко еще настойчивее стал упирать на то, что его защита Отечества - это по преимуществу антикоммунистическая война, война, прежде всего, освободительная. Этот тезис он склонял во всех возможных формах и вариациях и приспосабливал к конъюнктуре до такой степени, что даже дошел до утверждения, будто во Второй мировой войне сошлись, немного нимало, три конфликта. Первый, самый важный, связанный с защитой христианской цивилизации перед лицом большевистских орд, причем Испания не могла оставаться нейтральной в такой ситуации (отсюда "Голубая дивизия"). Второй конфликт вел к противостоянию союзников и держав Оси, к которым относила себя и Испания. И третий конфликт - в Тихом океане, в котором она мало что значила.

    Если во франкистской идеологии и есть константа, то это антикоммунизм. Он использовался во всех своих оттенках и на всех уровнях. Генерал Конде де Хордана поучал американского посла в вопросе о глубоком смысле главного зла эпохи - коммунистической подрывной деятельности, в рамках которой вторая мировая война является лишь простым эпифеноменом. Карреро Бланко оставил после себя незабываемые страницы.

    Гипертрофированность антикоммунистических мотивов позволила Франко вписаться в новую динамику международной политики в самом начале холодной войны и выставить себя в качестве "стражника Запада", часового, который никогда не сходил со своего места, поскольку неизменно находился на посту в наиболее верно выбранной точке. Холодная война и США спасли Франко, по меньшей мере, помогли ему избежать еще нескольких лет пребывания его режима в атмосфере остракизма, который если и не представлял для него особой опасности, все же причинял ему немало неудобств, так как в итоге мог воодушевить демократическую оппозицию, в том числе и монархическую.

    Подобные утверждения в рамках тезиса об упреждении, хотя и были необходимы, неизменно оказывались недостаточными. Авторитарный, диктаторский режим нуждается в том, чтобы иногда давать позитивные сигналы. Франкизм старательно распространял еще три вида баек. Кстати говоря, именно их сегодня вспоминают и повторяют силы правого спектра, они так и не смогли полностью отойти в интеллектуальном плане от прошлого, в котором признают мощную эффективность отдельных глубоких убеждений.

    Нейтралитет во второй мировой войне

    Вероятно, это самый мощный тезис. Подвергаясь серьезному риску, но неизменно проявляя "ловкое благоразумие", Франко проводил курс на нейтралитет, который позволил Испании избежать ужасов и опустошения, пережитых другими странами в ходе Второй мировой войны. В Европе осталось тогда лишь шесть нейтральных стран (Швеция, Ирландия, Швейцария, Португалия, Турция), и Испания относилась к ним весь период от начала до конца конфликта. Более того, она даже не стала закладывать ради этого своей судьбы.

    В контексте мифа оказывается малозначимым тот факт, что в испанской и зарубежной историографии с завидной детализацией отражен извилистый путь к подобному нейтралитету и неучастию в войне в каждый из конкретных периодов. Мануэль Рос Агудо подверг его глубокому препарированию, в ходе которого присовокупил документацию самого режима к тем сведениям, что были извлечены из иностранных архивов. Карлос Кольядо Сейдель провел весьма содержательную работу, в которой вскрываются значительные обстоятельства, обеспечившие выживание режима благодаря наличию немалых расхождений между союзниками в вопросе о том, как им с ним бороться. Число зарубежных исследователей (в том числе Поль Престон и Денис Смит), эксплуатировавших миф о нейтралитете, бесконечно. История проста и сводится, в конечном счете, к двум доводам:

    В июне 1940 года Франко был готов вступить в войну на стороне государств Оси. Не следует недооценивать того эффекта, который, вероятно, произвел на еще благодарную за нацистскую помощь элиту неожиданный, совершившийся в рекордные сроки крах горделивой Третьей французской республики. На протяжении целого поколения испанские военные, когда они выбирались за рубеж, если выбирались, обычно совершали поездку по престижным академиям Франции. И то, что германский блицкриг раздавил сопротивление французов менее чем за два месяца, скорее всего показалось им чуть ли не констатацией очевидного факта: новые гении, на этот раз немцы, овладели искусством войны. Но в июне 1940 года Гитлер не был заинтересован в испанском участии. Такая заинтересованность возникла позднее, в частности, по причинам, которые исследовал Норман Года. Гитлер заломил высокую цену, и Франко со своим шурином Рамоном Серрано Суньером приготовились к торгу. Условия взаимного обмена не обязательно должны были оказаться скверными. Скверным оказался ход развития событий. Великобритания не дрогнула. Блицкриг на Лондон не удался. "Легионы Святого Георгия" (золотые соверены звонкой монетой) подорвали верность высшего франкистского генералитета. Когда вопрос о вступлении в войну возник снова, Франко предпочел повременить.

    Это, разумеется, не означает, что режим Франко не помогал Третьему рейху всем, чем мог. Он делал это с собачьей преданностью и постоянством до самого конца или - как сказал бы кое-кто, - даже после конца. Дешевая демагогия Геббельса, предрекавшего крах единства союзников и неизбежную перемену в позиции англосаксов, которые, дескать, повернут свое оружие против орд азиатского коммунизма, проникла в Мадрид и оказала свое тлетворное воздействие. Однако своевременное закручивание гаек в виде эмбарго со стороны союзников, внутренняя неустойчивость режима и состояние крайней прострации экономики и военной машины несостоявшейся франкистской империи довершили дело. В проведении политики нейтралитета есть мало от "ловкого благоразумия" и, напротив, много от глупой провокации. Автор этих строк относится к тем, кто считает, что в извилистости франкистского поведения в годы Второй мировой войны проявляется не столько галисийская прозорливость Франко, сколько скорее его пристрастия и фобии, а также определенные идеологические обязательства перед теми Ubermenschen (сверхчеловеками), которые, казалось, были в состоянии завоевать весь мир.

    Франко и экономическое развитие Испании

    Если нейтралитет обычно представляют в виде одного из славных и благородных поступков генерала Франко, особых лавров в сфере исторических заслуг в русле ниспровержения памяти, которое столь широко практиковал прежний режим, он удостоен за то, что возглавлял страну в период самого стремительного экономического роста, когда-либо наблюдавшегося в Испании.

    Данные не подвергаются особому оспариванию. Дискуссия ведется скорее вокруг их интерпретации. В кратком изложении данные выглядят следующим образом: в 1959 году экономическая стратегия режима разворачивается на сто восемьдесят градусов. Недоверие к зарубежному окружению сменяется стремлением добиться поддержки международных экономических организаций. На смену интровертной сосредоточенности на внутренних проблемах, замены импорта и опоры рынка на резервы внутреннего производства приходит постепенное вхождение в механизмы международного разделения труда. Боязнь и подозрения в отношении иного, чужеземца уступают дорогу открытости в направлении туристического бума шестидесятых годов. Драконовские меры по защите отечественной промышленности, принятые в первые послевоенные годы, смягчаются и в конечном итоге признается значение нового феномена - иностранных инвестиций. Экономический национализм учится сосуществовать в менее мутных водах международной конкуренции. Что в результате? Благодаря денежным переводам эмигрантов, доходам от туризма и иностранным инвестициям испанкой экономике удалось избежать структурных проблем в сфере внешнего дисбаланса. Возникли основы для роста и консолидации благосостояния. Одновременно с этим выросло поколение, которое практически впервые с момента окончания войны стало пользоваться пусть и скромными еще, но все же плодами экономического развития. Франко или, что почти то же самое, франкизм привели с возникновению нового среднего класса - деполитизированного, с большим вниманием относящегося к будущему, нежели к прошлому. В конечном счете, это стало фактором стабильности.

    Проблема, однако, состоит в том, что ни к чему такому не стремился ни генерал Франко, ни его самые квалифицированные соратники. Практически до самого конца пятидесятых годов Франко, Карреро Бланко, Суансес продолжали верить в чудотворные свойства импортзамещающей индустриализации (после того, как идейные призывы к фашистской автаркии вышли из моды), в форсирование внутреннего производства и, в конечном итоге, в нежное очарование изоляционизма. В своем первом обращении к вновь созданной Уполномоченной комиссии правительства по экономическим делам 15 марта 1957 года великий стратег Франсиско Франко разразился хвалебным воспеванием чудесных качеств гваюлы, растения, произраставшего на засушливых просторах Альмерии, которое, по его мнению, могло помочь в решении проблемы острейшей нехватки каучука, грозившей остановить автомобильное движение в стране.

    [Вероятно, совсем не случаен тот факт, что данное обращение, которое в конце семидесятых годов я видел своими глазами - оно было подшито к протоколу заседания, - с тех пор бесследно исчезло. По всей видимости, в бумагах высшей администрации франкизма завелся некий жучок-барабашка, ненасытный любитель бумажной массы, который пожирает самый вопиющий компромат.]

    Казарменный склад ума главы государства углядел уязвимость в модели экономики, встроенной в механизмы международного разделения труда. Но та экономика, которую предпочитал он сам, оказывалась не менее уязвима, что и обнаружилось в конце пятидесятых годов со всей сокрушительной очевидностью. Хотя валютное положение страны считалось едва ли не государственной тайной, весной 1959 года оно уже сильно зашкаливало за красную отметку. У ворот нарождавшегося Европейского экономического сообщества стали виться тревожные призраки введения карточной системы и жестких мер в духе военной экономики. Великий вождь поднял белый флаг, а остальное стало достоянием ниспровержения истории. Франко вновь предстал доблестным рыцарем, который не только выиграл битву за нейтралитет, но затем победил и в сражении с отсталостью страны.

    А что там с борьбой за мир?

    Шестое и последнее из отобранных нами утверждений, без сомнения, стало одним из самых драгоценных украшений в нескончаемой цепи похвал, расточаемых авторами агиографий диктатора и благодарными испанскими правыми, и позволило Франсиско Франко самопровозгласить себя творцом мира среди испанцев, "между людьми и землями Испании", как было принято говаривать в былые времена.

    Факт сам по себе удивительный. На обломках тысяч загубленных жизней, разрушенных городов, разбитых надежд и вечно затягиваемого примирения режим в самый разгар битвы с отсталостью сподобился также отметить "25 лет мира". Ему даже была предоставлена возможность отпраздновать и 35-летие, хотя юбилей праздновать не стали, поскольку к тому времени пол-Испании бушевало. Чрезвычайное положение стало мерой, которая уже никого не удивляла, равно как и внесудебные казни и расправы, совершавшиеся за ширмой судебного фарса. Начиная со второй половины шестидесятых годов, если не раньше, франкизм стал терять свои позиции: он утратил их среди молодежи, в университетах и даже среди многих из тех, кто в какой-то момент поддерживал его. Трудно утверждать, например, что Хоакин Руис Хименес всегда был по определению упорным оппозиционером.

    Верно и то, что созданию мирных условий шестидесятых годов способствовало стремление все больше потреблять и растущие возможности делать это, возникшие у широких кругов испанского населения. Но нельзя забывать здесь и о страхе за будущее. Как только испанцы смогли голосовать, они обнаружили такой плюрализм мнений, который, как ни странно, напомнил о картине тридцатых годов, наблюдавшейся в период правления столь нещадно ругаемой Республики. Но в большинстве своем испанцы высказались против преемственности. Политические партии и персонажи, которые воспринимались как естественные наследники режима, остались на обочине. Если жажда перемен наглядно указывает на те ощущения, которые бытовали при прежнем положении, то нет никаких сомнений в том, что выборы 1977 года и последующих лет показали, что оно воспринималось далеким от блестящего.

    Это и неудивительно, поскольку по сути сорок долгих лет диктатуры едва ли помогли решить какую-либо из структурных задач испанского общества: вечная песня о ненадежности верхушки вооруженных сил, территориальное устройство, отсутствие пусть скромного, но государства благосостояния, которое способно было бы выдержать, не краснея, сравнение в международном плане, относительная оторванность от европейских политических и экономических форумов... Были ослаблены только две удавки на шее общества: удушающие и нетерпимые к иному мнению институциональные объятия иерархов католической церкви (которые осознали необходимость как можно больше отдалиться от национал-католицизма былых времен) и не менее удушающие объятия традиционного экономического уклада, в рамках которого преобладало землевладение, социальное расслоение и ничтожная вертикальная мобильность.

    ВОССТАНОВЛЕНИЕ ПАМЯТИ

    Шесть вышеперечисленных тезисов показывают, до какой степени была ниспровергнута, разрушена память. Они лежали в основе дискурса, который длился столько, сколько длилась сама диктатура. В глубинном смысле Гражданская война закончилась не в 1939 году, а с примирением, которое сделало возможным переход к институциональной системе, сравнимой по стандартам с устройством стран нашего окружения.

    Все меры по политической, экономической, социальной, культурной и гендерной модернизации, на которые опирался подобный процесс, основывались на антиподах тех ценностей, какими руководствовалась коалиция консервативных, реакционных, клерикальных, ксенофобских, фашистских и полуфашистских сил, утвердивших и укрепивших свою ПОБЕДУ благодаря помощи держав Оси и отходу западных демократий.

    Восстановление истории - эта задача оставалась в повестке дня на протяжении сорока лет. Когда, наконец, представилась возможность взяться за это, присутствие удлиненной тени того, что было принято стыдливо называть "фактическими силами", подсказало, что разумнее более смотреть в будущее, нежели оглядываться на прошлое. Из основе политических, а не исторических соображений.

    Именно само испанское общество во главе с многочисленным передовым отрядом историков форсированно формировало ретроспективный взгляд, причем не в целях сведения счетов, а для того, чтобы не были преданы забвению пролитая кровь, задушенное вдохновение, разбитые мечты, обездоленные жизни и имена мучителей и убийц. Все это составляет историю Испании. Все это субстрат общего прошлого, которое ныне можно толковать свободно.

    Отсюда и возникло движение к восстановлению памяти, которое началось с самого банального, но в то же время и с самого болезненного: идентификации забытых жертв в тысячах отчетов и безымянных захоронений, разбора бухгалтерии смерти и анализа характерных черт ужаса.

    Восьмидесятые годы стали периодом стандартизации и унификации наших параметров с остальными странами Западной Европы, которая уже провела интеллектуальный и политический судебный процесс над фашизмом и стремительно двигалась вперед по пути примирения и интеграции. В девяностые годы ХХ века, напротив, пришлось подталкивать правительства Народной партии Испании к умеренно критической позиции в отношении мятежа 1936 года.

    В результате ни в левоцентристском лагере, ни в стане правых не была проделана вся необходимая работа. Ощущалась насущная необходимость в проведении определенной символической политики. Политическая власть не сумела воодушевить Испанию на коллективный катарсис после стольких лет открытого или подспудного противостояния: большая часть тех лет оказалась просто отлакирована государственным террором. До какого-то момента кое-кто из испанцев, упоенных своеобразием (достигнутым благодаря консенсусу) нашего транзита, позволял себе смотреть свысока на другие аналогичные процессы. Но что скажешь теперь, когда в Южной Африке и Чили такой фурор производят вновь созданные Комиссии Правды или когда в той же Чили был лишен иммунитета от уголовного преследования кровавый диктатор, который ко всему прочему оказался еще и жуликом, уклонявшимся от налогов?

    Испании еще предстоит пройти немалый путь, чтобы вывести заключения, вытекающие из одного яркого примера в числе тем, что совершенно неотделимы от обстоятельств завершения Гражданской войны в Соединенных Штатах Америки. На протяжении этого военного конфликта, мало известного в Европе, президент Авраам Линкольн задал высокую планку - в своих призывах к примирению, в Геттисбергской речи и в речи, произнесенной во время второй инаугурации в должности президента. Нужно было срочно залечивать раны войны. Не следует удивляться поэтому, что в опросах популярности среди всех американских президентов Линкольн опережает даже отца-основателя нации Джорджа Вашингтона. А ведь он был не только президентом. Капитуляция в Аппоматоксе не сопровождалась унижением побежденных. Верно заметил как-то великий писатель Уильям Фолкнер: на юге прошлое не только не становится историей, оно даже и не происходило. Но не менее верно и то, что генерал по имени Франсиско Франко, которого представляли как "непреходящий образец христианских ценностей" гораздо больше уподобился Сталину и Гитлеру в своем обращении с потерпевшими поражение. Ныне, как это ни прискорбно, на этот счет имеется неплохая документальная база.

    Когда нам удастся сделать заключительные выводы? Мыслим ли в Германии монумент во славу Адольфа Гитлера? Или вид храмов, усеянных знаками свастики? Или Мартин-Борман-штрассе, подобно тому, как у нас есть улица генерала Ягуэ, патентованного киллера?

    Историки, главным образом из академических кругов, развенчали немало мифов, служивших идеологическими и культурными опорами для франкистских толкований современной истории. Это породило настроения тревоги и беспокойства в определенных кругах испанского общества и содействовало росту усилий по распространению других альтернативных версий - на манер ревизии ревизионизма. На мой взгляд, эти усилия сконцентрированы в трех основных сферах:

  • 1. Повторная легитимация франкизма в связи с его происхождением.
  • 2. Демонизация левых сил и, в целом, повторные попытки внедрить манихейский подход к современной испанской истории.
  • 3. Возвеличивание гипотетических исторических достижений франкизма.

    Перед лицом таких поползновений следует вновь и вновь напоминать о том, что процветание демократической Испании воздвигнуто на фундаменте, обильно политом людскими слезами. В первую очередь и прежде всего, это слезы людей побежденных, униженных, лишенных свобод, тех, чьи человеческие права были сознательно попраны. А также, к чему это скрывать, слезы некоторых победителей, устыдившихся своей роли в деле монтажа диктатуры.

    В задачи историка входит борьба с забвением и востребование большего пространства света, пролития света на все еще не рассеявшийся сумрак теней, который образовался в результате ниспровержения и подрыва памяти, затеянного франкизмом.

    Всякое общество вправе подпитывать собственные мифы, но они не всегда заслуживают увековечивания. Французы с удовольствием предались мифу "сражающейся Франции", вокруг которого мог бы объединиться весь народ. Но сама французская историография, подталкиваемая отдельными иностранными авторами (тот же Роберт Пекстон), обозначила его пределы. И тем не менее, до 1995 года президент Республики не признавал ответственности французских государственных органов в Холокосте евреев. Это было бы невозможно, не подготовь историки для этого почву с данными, цифрами и документами в руках.

    Почему же мы должны сделать меньше?

    Вернуться на предыдущую страницу
    Вернуться на главную страницу


    ©2007 Angel Vinas
    Design©2007 Igor Popov